Врачам в тюрьме не место
Почему Минздрав настаивает на декриминализации медицинской деятельности
Врачей нельзя подвергать судебному преследованию, нужна декриминализация врачебной деятельности, заявил глава Минздрава Михаил Мурашко. По его мнению, у медиков не должно быть связанного с этим страха. В интервью каналу «Культура» министр сказал, что перспектива уголовного разбирательства приведет к тому, что врачи будут назначать больше обследований и консилиумов, теряя время.
Выйти из полноэкранного режима
Развернуть на весь экран
Фото: Данила Егоров, Коммерсантъ
Преследование медработников в России — не редкость. По информации Следственного комитета, в прошлом году правоохранительные органы завели 2 тыс. подобных дел. О наиболее резонансных процессах последних лет — в справке “Ъ FM”:
Пожалуй, самым громким стал суд над врачами калининградского роддома. Следствие обвинило их в умышленном убийстве младенца 6 ноября 2018 года. Мальчик родился недоношенным, и медики решили сделать ему смертельную инъекцию, чтобы не портить статистику учреждения, заявляла сторона обвинения. При рассмотрении дела судом первой инстанции в декабре 2020 года и. о. главврача Елену Белую и неонатолога Элину Сушкевич, за которых заступились известные доктора, оправдали присяжные. Повторный процесс завершился обвинительным вердиктом. Оба врача в сентябре 2022 года получили 9,5 и 9 лет колонии общего режима. Вину они не признали.
Столичному гематологу Елене Мисюриной гибель пациента после процедуры едва не стоила 2 лет лишения свободы. Мужчина скончался в 2013 году, вскоре после взятия у него образца костного мозга. Медика сначала признали виновной в оказании услуг, не соответствующих требованиям безопасности. Сама она уверяла, что нарушений в процедуре не было. Под давлением врачебного сообщества дело пересмотрели и приговор отменили. Более того, осенью 2021 года Мисюрина отсудила у государства 4 млн руб. компенсации за незаконное преследование.
По аналогичной статье о ненадлежащем оказании услуг обвиняют медиков в других регионах. К примеру, врачам из косметологической клиники в Санкт-Петербурге грозит до 6 лет колонии за введение слишком большой дозы лидокаина пациентке. 62-летняя женщина скончалась в реанимации от отравления анестетиком.
Большинство жалоб на медиков в правоохранительные органы связано с работой хирургов, гинекологов и врачей скорой помощи, говорит глава «Лиги защитников пациентов» Александр Саверский. По его мнению, нельзя лишать граждан возможности привлекать недобросовестный медперсонал к ответственности. Впрочем, уголовные дела — не самый эффективный инструмент, говорит эксперт:
«Они спят и видят, как могут делать все что угодно и ни за что не отвечать, но так не бывает. Доказывать вину врача в нашей стране очень тяжело. Пациенты разочаровываются и потом начинают физически сами решать проблемы. Я сторонник того, чтобы была административная ответственность, потому что это быстро. А уголовная должна наступать за умышленные формы.
Элину Сушкевич и Елену Белую со второго раза приговорили к длительному заключению
Например, человеку при поставленном диагнозе «сепсис» дали антибиотик. Вот это что? Убийство. А ведь это реальная история. Огромная часть знакомых мне нарушений лежит в административной плоскости, причем лишение права заниматься медицинской деятельностью — это вполне административное наказание, которого как раз очень хотят пациенты. Все хотят, чтобы этот человек больше не работал, не был врачом. Ну, и зачем нам до уголовки это доводить?»
В медицинском сообществе ждут от профильного министерства не только заявлений, но и конкретных шагов по декриминализации врачебной деятельности. В противном случае Минздрав рискует в перспективе столкнуться с острой нехваткой специалистов, полагает президент «Лиги защиты врачей» Семен Гальперин:
«Мы — практически единственная страна в мире, где врач может за ошибку попасть в тюрьму. В Уголовном кодексе такого понятия нет, но каждый раз придумывается что-нибудь, чтобы свалить всю вину на него. Все дивиденды получают чиновники, а ответственность несут медики. Слава богу, может быть, теперь что-то поменяется.
Пусть Минздрав выступит в защиту врачей, которые находятся под судом, которых приговаривают к срокам.
Мы теряем персонал из-за всех этих событий. Сначала мы лишились их в результате реформ, теперь — в результате нападок на медиков, которые стали ответственны за последствия этих реформ. Давайте посмотрим, какие реальные действия предпримет Минздрав».
В 2020 году до суда дошли полторы сотни уголовных дел на медиков, отмечает портал «Медвестник» со ссылкой на данные государственной автоматизированной системы «Правосудие». К ответственности тогда привлекли около 60 медиков.
Новости в вашем ритме — Telegram-канал «Ъ FM».
- Алексей Нарышкин подписаться отписаться
- Здоровье и здравоохранение подписаться отписаться
Смерть за решеткой: как лечат в колониях и СИЗО
Закон не обязывает суды отпускать тяжелобольных людей – все на усмотрение судьи. А за решеткой местные врачи лечат, как умеют, и самыми простыми лекарствами, которые есть под рукой. Вызвать туда гражданского медика или увезти в обычную больницу, конечно, могут, но добиться этого крайне тяжело. Из СИЗО это зачастую возможно сделать лишь с разрешения следователя, который расследует дело в отношении больного арестанта. Пока тюремная медицина подчиняется ФСИН, а не Минздраву, надежда одна – на общественную огласку, говорят адвокаты.
С одной таблеткой без гражданских врачей
На днях стало известно, что Алексею Навальному в колонии не могут оказать качественную медпомощь, а бизнесмена Бориса Шпигеля с онкологическим заболеванием отправили в изолятор. На какое лечение они могут рассчитывать за решеткой? «Анальгин и от головы, и от жопы – это вся медпомощь», – так оценивает качество лечения больных в СИЗО и колониях бывший следователь по особо важным делам ГСУ СКР Тимофей Сергеевский*. Хотя по закону лечить больных там должны так же, как и на воле (Приказ Минюста от 28 декабря 2017 г. N285). Правда, это не означает, что каждый заключенный должен гарантированно иметь медобслуживание на уровне лучших клиник за пределами исправительных учреждений (п.137 постановления ЕСПЧ от 23 марта 2016 года по делу «Блохин против РФ»).
За решеткой каждое обращение с просьбой о помощи фиксируется в специальных книгах учета, где обвиняемый или осужденный собственноручно расписывается за полученное лечение. Правда, установить правдивость сведений оттуда довольно сложно. «Были случаи, когда мы проверяли эти книги, и там под всеми обращениями стояла одна и та же подпись», – говорит экс-глава Общественной наблюдательной комиссии Москвы Вадим Горшенин. По его словам, вместо заключенных в этих книгах расписывался местный врач.
На официальном сайте ФСИН указано, что любой арестант вправе обратиться к медработнику во время обхода камер, а также к сотруднику дежурной смены СИЗО. Те ведут больных в медицинскую часть (здравпункт) или медкабинет. В экстренных случаях – вызывают бригаду скорой помощи.
Медик на обходе может быть, но человек умрет все равно через день после обращения к врачу. И этот врач не будет наказан. Неделями в камере может лежать полупарализованный больной, и лишь активная позиция сокамерников заставит медиков перевести его в больницу.
При этом больше всего жалоб на плохую стоматологическую помощь, рассказывает Игорь Романов, бывший секретарь ОНК Псковской области: «Материалов для пломб и даже инструментов не хватает. Раньше случалось, что на всю исправительную колонию был только один набор. Заключенных принимали по очереди, и врач не успевал дезинфицировать инструменты. Многие отказывались лечить зубы после других». Проблему с нехваткой качественной помощи от дантистов подтвердил и «Мониторинг нарушений прав человека в местах лишения свободы», результаты которого год назад представил фонд «Русь сидящая».
Когда в СИЗО или колонию пустят гражданского врача:
— Если там отсутствует врач-специалист соответствующего профиля или квалификации;
— Если нет оборудования или условий для оказания необходимого объема медпомощи;
— Если отсрочка лечения может привести к ухудшению состояния больного.
Правда, на практике руководство изоляторов и исправительных учреждений допускает сторонних медиков на свою территорию в исключительных случаях, говорит бывший следователь по особо важным делам, а сейчас старший партнер Адвокатское бюро ZKS Адвокатское бюро ZKS Федеральный рейтинг. группа Уголовное право 33 место По выручке Профайл компании × Андрей Гривцов. Поэтому ситуация с врачебной помощью за решеткой выглядит не слишком радужно. Ее оказывают не в полном объеме, а ошибки в лечении порой приводят к смерти больных, подчеркивает адвокат Забейда и партнеры Забейда и партнеры Федеральный рейтинг. группа Уголовное право × Николай Яшин. Так, Страсбургский суд признал Россию виновной в гибели Николая Тарариева, который отбывал наказание в Хадыженской колонии Краснодарского края (дело № 4353/03). Там у осужденного обострился гастрит и открылась язва. Местные медики его лечили неэффективно, состояние Тарариева ухудшалось, тогда заключенного увезли на операцию в районную больницу. Но уже через два дня прямо в автозаке вернули обратно в медучреждение при колонии, где он и скончался от кровопотери. ЕСПЧ присудил матери Тарариева за смерть сына 25 000 евро.
Что с лекарствами в колониях и СИЗО?
Формально родные могут передать больному нужные ему лекарства. Медикаменты должны храниться у местного врача, который будет их ежедневно выдавать в установленных дозах, отмечая это в медкарте заключенного. Но в реальности все сложнее. Именно медик из СИЗО и колонии решает, какое лечение необходимо обвиняемому или осужденному. Обычно, по мнению местных врачей, один простой препарат способен исцелить сразу от нескольких заболеваний, констатирует Гривцов. Только выдачей такого медикамента все лечение и ограничивается.
Показания в обмен на жизнь
Смертельный исход угрожал и одному из доверителей старшего партнера Criminal Defense Firm Criminal Defense Firm Федеральный рейтинг. группа Уголовное право × Алексея Касаткина. Обвиняемого с хроническим заболеванием отправили в один из столичных изоляторов, там его состояние серьезно ухудшилось: он уже не мог есть. Администрация СИЗО отправила больного в местную больницу, где состояние пациента ухудшилось, рассказывает адвокат. Тем не менее после ряда процедур арестанта выписали оттуда и вернули в камеру. Узнав о текущем положении дел, я прибыл на прием к начальнику тюремной медсанчасти, говорит Касаткин: «Он, выслушав мои переживания, посетовал на отсутствие в СИЗО необходимого медоборудования и развел руками».
Тогда защитник предложил найти стороннее медучреждение, которое организует все лечение в нужном объеме. В ответ врач СИЗО сказал, что такое возможно лишь с письменного согласия следователя, расследующего уголовное дело в отношении больного. По словам Касаткина, следователь согласится дать добро на лечение лишь после того, как получит нужные показания от обвиняемого. Спасло то, что несговорчивый следователь ушел в отпуск, передав уголовное дело своему коллеге, признается адвокат: «Тот моментально направил в СИЗО свое согласие на этапирование арестанта в больницу, где ему сделали срочную операцию».
С 2015 года ФСИН практически перестала делиться статистикой в открытых источниках. Самые свежие цифры о смертности в российских колониях, которые есть в свободном доступе, – за 2018 год.
Но не всем везет так, как доверителю Касаткина. Николая Мистрюкова, бывшего делового партнера экс-губернатора Хабаровского края Сергея Фургала, отправили в СИЗО «Лефортово» еще осенью 2019 года. За время нахождения в изоляторе у бизнесмена диагностировали онкологию. При этом арестанта никак не лечили, о чем он сам заявил на встрече с представителями московской ОНК летом прошлого года. По словам Мистрюкова, однажды его все же вывезли в онкоцентр, где на заключенном в наручниках тренировали студентов-медиков: «Они все процедуры проводили без обезболивания. Это было невыносимо. Спина мокрая была вся от крови».
Обвиняемый пожаловался на то, что ему так и не передали лекарства, которые бизнесмену посылали родные: «Я ослеп на один глаз, второй тоже начинает терять зрение. Отслоение сетчатки. Нужен курс лечения, препараты дорогостоящие». Под домашний арест Мистрюкова перевели лишь осенью – сразу после того, как он согласился дать показания против Фургала, говорит он.
При этом законодатель установил перечни заболеваний, с которыми подозреваемого или обвиняемого могут не поместить в СИЗО, а осужденного – отпустить из колонии. Списки схожи, правда, второй насчитывает больше пунктов. Конкретных диагнозов там не так много. Чаще документ просто отмечает, что людей с «тяжелой формой заболевания» той или иной системы организма стоит оставить на воле, если им требуется специфическое лечение, которое нельзя получить в колонии или СИЗО. Но нет четкого положения, которое обязывает суды отпускать тяжелобольных людей, – все на усмотрение судьи.
Из гуманистических соображений и из-за невозможности оказать медпомощь некоторым обвиняемым и подозреваемым надо как минимум расширить эти перечни заболеваний.
Дмитрий Солдаткин, управляющий партнер МКА «Солдаткин, Зеленая и Партнёры» (SZP Law) МКА «Солдаткин, Зеленая и Партнёры» (SZP Law) Федеральный рейтинг. группа Семейное и наследственное право группа Уголовное право ×
Бывший следователь по особо важным делам ГСУ СКР Тимофей Сергеевский* вспоминает, что один из фигурантов дела, которое он расследовал, имел инвалидность и в любой момент мог умереть в СИЗО: «Пошел к начальству, чтобы добиться проведения экспертиз для страховки на случай его смерти, а меня в ответ заподозрили в попытке выпустить обвиняемого за взятку».
При этом у сотрудников медицинских частей СИЗО и колоний достаточно полномочий, чтобы скрывать наличие серьезных заболеваний у заключенных, рассказывает адвокат Феоктистов и партнеры Феоктистов и партнеры Федеральный рейтинг. группа Уголовное право × Владислав Кудрявцев: «Это приводит к ухудшению их состояния».
Минздрав ждут на помощь
Ситуацию могла бы изменить реформа тюремной медицины. Два года назад тогдашний замдиректора ФСИН Валерий Максименко обещал обсудить со своим руководством вопрос о возможности передать полномочия тюремных медиков в Министерство здравоохранения. С тех пор об этой инициативе ничего не сообщалось, а самого Максименко осенью прошлого года отправили под арест, обвинив в злоупотреблении должностными полномочиями. Сейчас следствие по его делу продолжается.
Именно из-за того, что медицина ФСИН отделена от Минздрава, возникает множество организационных проблем, пишут в своей колонке младшие научные сотрудники Института проблем правоприменения Владимир Кудрявцев и Ксения Рунова. Они объясняют, что в СИЗО и колониях не хватает медперсонала, врачей-специалистов, потому что работа непрестижная: «Экстренную помощь окажут, а вот что-то посложнее – уже нет. Для лечения в гражданских больницах необходимо заключать госконтракты, но бюджета на это не хватает». Конечно, во ФСИН есть и свои больницы и лаборатории, но их мощностей недостаточно, и не в каждом регионе есть медпомощь по всем направлениям, уверяют исследователи: «Нередко приходится везти человека в больницу по этапу, и только чтобы его собрать, требуется не один день. Все это приводит к поздней диагностике и не всегда адекватному лечению».
Почему помощь больным в СИЗО и колониях неэффективна?
— Обилие неопределенных или оценочных категорий при определении условий оказания медпомощи: «безотлагательно», «ухудшение состояния здоровья», «в случае необходимости», «при невозможности оказания медицинской помощи в учреждениях уголовно-исполнительной системы», «при наличии соответствующих условий»;
— Неэффективный ведомственный контроль, прокурорский надзор, малополезные способы судебной защиты;
— Общее попустительство и безответственное отношение госслужащих, вызванное как отсутствием позитивной мотивации, обилием бюрократических трудностей и препонов, так и щадящей юридической ответственностью, вероятность наступления которой мала.
Источник: адвокат Феоктистов и партнеры Феоктистов и партнеры Федеральный рейтинг. группа Уголовное право × , Владислав Кудрявцев
Кроме того, действующее законодательство, регулирующее правила оказания медпомощи больным за решеткой, нуждается в кардинальных изменениях, уверен Гривцов: «Оно четко не регламентирует порядок лечения, привлечения гражданских врачей и передачу лекарств». Из-за этого сотрудники ФСИН не могут оказать квалифицированную помощь арестантам, а в некоторых случаях таким способом намеренно оказывают давление на него, объясняет адвокат. Возможно, ситуацию частично может исправить введение единого электронного оборота медицинских документов, чтобы у врачей СИЗО и колоний был доступ к истории болезни заключенного, предполагает Яшин.
А пока наиболее эффективным инструментом для решения этой проблемы является максимальная публичная огласка фактов неоказания медпомощи, считает Касаткин. Властям даже стоило бы разрешить беспрепятственный доступ представителей НКО и журналистов в колонии и СИЗО хотя бы раз в месяц, добавляет адвокат Кудрявцев.
* Имя и фамилия изменены по просьбе комментатора
«В тюрьме и в колонии медицина бессильна». Что будет, если туда придут гражданские врачи
Один из способов сделать тюремную медицину более гуманной и эффективной — перевести врачей из системы Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) в систему здравоохранения, чтобы медики зависели от медицинского, а не от тюремного руководства. Мы спросили у экспертов, насколько это способно изменить ситуацию.
«Заключенного привезли на консультацию, а он даже из машины не вышел»
Алла Покрас, правозащитник, бывший член Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) и экс-руководитель программ организации «Международная тюремная реформа»:
— Уже более 20 лет назад, когда систему ФСИН только передавали из МВД в Минюст, встал вопрос о переподчинении врачей гражданскому ведомству. Конечно, чем больше гражданских людей попадет в систему, тем лучше, но не надо очень надеяться на то, что это радикально что-то изменит.
Во-первых, гражданская и тюремная медицина очень легко могут сговориться между собой, потому что, какие бы красивые слова мы ни произносили о профессиональном долге врача, люди везде примерно одинаковые, и многие считают, что раз в колонии сидят преступники, то чего им оказывать медицинскую помощь? Когда я работала в ОНК, у нас был случай: заключенного привезли на консультацию, и он даже из машины не вышел. Так и остался в салоне с охранниками, а сотрудник пошел с его документами в гражданскую больницу к гражданскому врачу.
Конечно, есть люди, которые работают на совесть, а не для галочки, но надолго они в системе не задерживаются. Даже если ты гражданский врач, то все равно вынужден действовать по законам учреждения, в котором оказался, иначе тебя как-нибудь подставят. Ты на чужой территории, а те — у себя дома.
Во-вторых, нужно иметь в виду, что и сейчас у тюремных врачей существует двойное подчинение: начальнику учреждения и начальнику медико-санитарной части (МСЧ). В каждом регионе есть своя МСЧ, которая находится в структуре ФСИН, но обладает некоторой профильной автономией. Это придумали не так давно как раз для того, чтобы хоть частично развести медицину и ФСИН.
Допустим, врач настаивает на проведении какой-то срочной медицинской процедуры, и тут он опирается на решение начальника МСЧ. Но, чтобы везти заключенного в больницу, нужны конвойные. А это — уже вопрос начальника учреждения: режимные мероприятия и деньги, которых всегда не хватает.
Теоретически можно было бы не отправлять с каждым пациентом четырех конвоиров, а только двух. Но на кого возложить ответственность решать, кому четыре, а кому — два? На психолога, на режимника, на оперативника? Что бы мы ни думали о системе отечественного правосудия, в колониях содержатся в основном опасные люди, которые совершили реальные уголовные преступления.
Поэтому, честно говоря, я не очень себе представляю врача, который будет работать в тюрьме и не зависеть от начальника тюрьмы.
В-третьих, есть еще масса тонкостей. Вот только один пример. Может быть, что-то поменялось за последние годы, но раньше специалист мог принимать только в помещении, лицензированном для оказания определенного вида медицинской помощи. Если санчасть в колонии лицензирована, например, только по специальностям «офтальмология» и «ухо-горло-нос», хирургу там делать нечего. Из-за этого были случаи, когда в учреждение не получалось привезти необходимого гражданского специалиста.
В-четвертых: в некоторых регионах тюремная медицина сильней, чем гражданская, потому что, кроме тюрем, там ничего нет. Для местных жителей — в лучшем случае фельдшерские пункты. И какая разница тогда, кому подчинен врач? Так или иначе медицинская помощь оказывается по месту нахождения заключенного, а если везти его в дальнюю областную больницу, то она должна все равно соответствовать неким нормативам — например, в палатах должны быть решетки на окнах.
И наконец, последнее: в тюрьме и в колонии медицина бессильна. С первых дней у человека из-за скученности, отсутствия движения и свежего воздуха (прогулки в цементном дворике — не в счет) вылезают все болячки, которые были и которых не было. Даже зрение портится, потому что в камере человек лишен возможности смотреть вдаль, и у него атрофируется глазная мышца.
В иностранных тюрьмах, которые мне приходилось видеть, все устроено несколько иначе. Сама камера может быть очень маленькой, но есть возможность перемещаться, выходить в коридор, садиться за стол в каком-то общем помещении, принимать душ.
А у нас? Душ — раз в неделю. И не потому, что тюремщики злые, а потому что вода — это деньги, и приходится экономить. Я уже не говорю о том, что в колонии человек иногда не может во время работы пойти в туалет, потому что для этого тоже нужен конвой, и на выход в уборную выдаются специальные талоны.
Все эти мелочи очень влияют на здоровье. Когда у заключенного обнаруживается, допустим, межпозвонковая грыжа, и некоторые начинают говорить: «Подумаешь, у меня тоже грыжа», — они не понимают, что дома ты можешь пойти и лечь, когда хочешь, а в колонии такой возможности нет. Там безумно неудобные кровати, тонкие изношенные матрасы, а дополнительное одеяло выдадут только по назначению врача. И еще дождись этого назначения.
У нас была безумная история в одном из московских СИЗО, когда человек хромал и ему нужна была палка, (в обычной жизни он пользовался тростью). Но кто же ему так просто палку даст? Нужно заключение хирурга. Четыре или пять месяцев ждали консультации, дождались, и хирург сказал, что тут поврежден нерв и надо к неврологу.
Тюрьма — она вообще не для того, чтобы лечить. Если у человека назначена консультация в гражданской больнице и на этот же день ему назначили судебное заседание, то его все равно повезут в суд, и никакой врач тут не поможет.
Пожалуй, только в одной части переподчинение могло бы что-то реально изменить: освобождение по состоянию здоровья, или актирование. Тюремные врачи делают это очень неохотно. У нас в изоляторе сидел один очень упорный заключенный, который, кажется, болел всеми болезнями на свете. Его актировали. И что вы думаете? Он опять совершил преступление, причем, кажется, разбой. Снова сел — и снова ему положено актирование.
Вот таких случаев в системе очень боятся, поэтому выпускают по состоянию здоровья только когда человек уже при смерти. Что стоит выпускать не за три дня, а хотя бы за две недели? Он придет домой — и успеет хотя бы с родными попрощаться.
«Человек попадает в тюрьму с нуля, как будто никогда ничем не болел»
Наталья Дзядко. Фото: inliberty.ru
Наталья Дзядко, директор Центра содействия реформе уголовного правосудия:
— Сейчас человек попадает в систему исполнения наказаний «с нуля» — без медицинской документации, без назначений, предписаний, как будто на воле он никогда ничем не болел. Например, если в тюрьму приходит ВИЧ-положительный, то он получает лекарства не раньше, чем будет подтвержден его статус. Получается, что между гражданской медициной и тюремной нет никакой связи.
А ведь существуют электронные карты — так пусть они будут и в тюрьме. Врачи, конечно, тоже должны приходить со стороны, чтобы следить за преемственностью назначений.
Но для этого требуется желание и готовность ФСИН этих врачей принять. А с этим непросто, потому что чем меньше людей извне, тем системе лучше. Посмотрите, что произошло с общественными наблюдателями, которые приходили в тюрьмы. По закону никто не может им в этом воспрепятствовать, но на деле им навязаны такие рамки, в которых реально действовать невозможно.
У меня нет априори отрицания всего тюремного.
Мы живем в таком мире, что без тюрьмы никак не обойтись. Но ведь возможна тюрьма с «человеческим лицом».
И она была такой еще 20 лет назад, когда в наши колонии приезжали представители международных организаций, «Врачи без границ», и все это способствовало гуманизации системы.
За прошедшие два десятилетия, с одной стороны, количество тюремного населения по сравнению с рубежом 2000-х, сократилось в два раза. Но с другой, система становилась все менее прозрачной и все более жесткой. Конечно, какие-то нормативы необходимо соблюдать — нельзя, чтобы кто попало ходил в тюрьму, и необходим конвой.
Например, в Можайской женской колонии женщины сначала рожали на территории самой колонии, где был роддом, а потом их стали возить в гражданские роддома Можайска и Наро-Фоминска. Казалось бы, вот она, совершенно независимая гражданская медицина. Но сразу после родов женщин стали тут же отправлять обратно в колонию, даже не дав побыть с ребенком. Почему? Да потому что нельзя было ее оставить в больнице, не было людей для госпитального конвоя. Родила — и сразу обратно. Нарушается самая первая, базовая связь матери и ребенка.
Тюрьма — это вообще такое место, где рвутся все связи. После колонии человек должен возвращаться в обычную жизнь с какими-то рекомендациями, чтобы продолжать лечиться на воле. Но у нас так система устроена, что человек в тюрьму попадает как будто ниоткуда и возвращается в никуда. По-прежнему нет закона о реабилитации, тюремное наказание — это несмываемая Каинова печать. И тут уже даже неважно, какое медицинское сопровождение.
На самом-то деле, милосердие, наверное, должно быть на первом месте. Никто не приговаривает к дополнительным мучениям. Людям достаточно уже приговора суда.
Свобода для врача: почему лечение заключенных не должно зависеть от начальников колоний
Голодовка, которую Алексей Навальный объявил в колонии в попытке получить медицинскую помощь, может иметь различные последствия — политические или юридические. Но у этого события есть и еще один аспект — повод задуматься о состоянии российской тюремной системы, и особенно тюремной медицины, считает социолог Ксения Рунова
Вопрос вертикали
Главное, что нужно знать о тюремной медицине любой страны, — кому она подчиняется. Международные организации, в частности Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), рекомендуют странам-участникам отдать эту функцию в ведение общегражданской системы здравоохранения. Это должно сделать врачей более независимыми, приблизить качество их работы к уровню гражданской медицины, обеспечить непрерывность лечения до, во время и после отбывания наказания, а также снизить дефицит медицинского персонала. И все же в 17 европейских странах медицина подчиняется Минюсту, только в семи — Минздраву и в четырех странах — департаменту медицины внутри пенитенциарной (уголовно-исполнительной) системы.
В России тюремная медицина находится в ведении Минюста, но внутри пенитенциарной системы есть отдельная медицинская вертикаль. Ее создание в 2014 году стало определенным достижением: медики СИЗО, колоний и ведомственных больниц перестали напрямую подчиняться начальникам этих учреждений. С тех пор Минздрав осуществляет контроль над ведомственной медициной: лицензии на эту деятельность выдаются Федеральной службой по надзору в сфере здравоохранения.
Результаты вроде бы есть. Смертность в учреждениях Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) в абсолютных числах снижается — на 33% за пять лет, по данным ведомства. Однако относительный уровень остается высоким. Так, в 2019 году умерли 2442 человека — это 466 человек на 100 000 заключенных. В нашей стране этот показатель выше, чем в других странах: в 2016 году умер 541 россиянин на каждые 100 00 заключенных, в США было 256 смертей на 100 000 заключенных, в Нидерландах 283, во Франции — 389.
ВИЧ находится на первом месте среди болезней, которые становятся причиной смерти российских заключенных (на втором — сердечно-сосудистые заболевания). Количество ВИЧ-инфицированных в российских тюрьмах постепенно снижается, но в сравнении с другими странами их доля от всего тюремного населения высока.
Есть проблемы и с медицинским персоналом: если число врачей даже превышает средний европейский уровень, то с медработниками другая картина. По данным на 2016 год, в России на каждые 1000 заключенных приходилось 11,5 врача и 32,1 медработника. Во Франции, например, показатель медработников на 1000 заключенных составил 49,9 (3,4 — врачей), а в Финляндии 61 (6,7 — врачей). В этих странах медсестры и средний персонал выполняют функцию первой линии, то есть определяют необходимость и срочность приема у врача для каждого пациента. Это позволяет врачам более рационально распределять свое время. В России же медсестер в пенитенциарной системе очень мало из-за низких зарплат. Функцию первого фильтра выполняют либо сами врачи, либо немедицинский персонал. В конечном итоге это сказывается и на доступности медицинской помощи, и на количестве жалоб заключенных.
Тюремные стандарты
Казалось бы, трудно сравнивать тюремные системы двух таких разных стран, как Россия и Нидерланды, — как по количеству заключенных, так и по срокам содержания. Тем не менее голландские медики сталкиваются с похожими проблемами, хотя и в меньшем масштабе. Например, спорным является вопрос сохранения медицинской тайны и независимости медиков от сотрудников исправительных учреждений, отвечающих за безопасность.
Французская система совсем непохожа на российскую. Медпомощь заключенным предоставляют врачи гражданских больниц, находящихся неподалеку от тюрем. Силами врачей этих больниц организуются медчасти в тюрьмах, а в самих больницах есть охраняемые отделения для госпитализации заключенных. Частичный перевод тюремной медицины в Минздрав способствовал увеличению штата медперсонала, работа в тюрьме стала более престижной для врачей, а для лечения заключенных стали применять такое же современное оборудование, как и для обычных граждан. Тем не менее на начальных этапах реформа вызвала напряжение между медиками и другими сотрудниками тюрем. Кроме того, хотя врачей в тюремной медицине стало больше, дефицит квалифицированных кадров сохранился.
Своим путем развивается тюремная медицина США, которая обслуживает более 2 млн заключенных. Системы различаются по штатам: в одних штатах медпомощь находится в ведении пенитенциарной системы и только по некоторым видам услуг заключаются контракты с частной медициной, в других большинство медицинских услуг заключенным предоставляют частные компании. Есть и примеры смешанных систем. Там, где тюремная медпомощь осуществляется силами частных компаний (обычно это большие корпорации, которые работают сразу в нескольких штатах), наблюдается несколько проблем. Основные затраты для компаний — это наем медработников и госпитализация, так как компании не владеют больницами. Из-за того что компании нацелены на прибыль, они стараются экономить, что приводит к дефициту медработников, несвоевременному лечению и госпитализации.
Заключенные в тюрьмах лишены свободы, но не должны быть лишены права на получение медпомощи. Находясь в заключении, они не могут выбирать врача или медучреждение, как это можем делать мы. Если на свободе нам попадается плохой врач или мы сталкиваемся с некачественным лечением, мы всегда можем найти альтернативу, тогда как у заключенных такой возможности нет ни в одной из описанных систем. Вряд ли возможно полностью стереть разницу между тюремной и обычной медициной, но стремиться к этому нужно.